Искусство перевернуть все вверх дном и доказать, что именно так оно и было с самого начала. Вопреки распространенному мнению, это требует куда большего мастерства, чем сказать правду. Правда тяжела в своем существовании, сама по себе, не нуждаясь ни в украшениях, ни в оправданиях, ее невозможно сделать удобнее, не повредив структуру. В сравнении с монолитной скалой, что можно долго спорить о ее форме, но какая жалось нельзя убедить ее стать морем. Ложь же назовем искусным реставратором, который никогда не пишет картину с нуля, а берет подлинник, осторожно покрывая его тончайшими слоями нового лака, дорисовывая несколько почти незаметных мазков, затемняя одни участки, высветляет другие что в один прекрасный момент даже владелец картины перестает помнить, где заканчивается оригинал и начинается чужая рука. Вымыслы не родятся из пустоты, собираясь, как дорогие часы, из настоящих деталей. Один неоспоримый факт. Одно удачно пойманное совпадение. Чужая недосказанность. Вовремя опущенная подробность, которую Сатин может долго оправдывать под «а я ничего не скрывала, и вообще это ты виноват, что не знал» и несколько человеческих предположений, самого дешевого и одновременно самого дорогого материала, который когда-либо существовал. Щедры на выводы, не в восторге от неопределенности, что раздражает так же, как незавершенный эпизод без последнего поста. И чем меньше известно, тем смелее станешь в своих убеждениях. Помни. Что для тебя мелочи — для меня это то, из чего состоит жизнь. Из каждой этой мелочи. Не пуля убивает имя, а тысячи маленьких царапин, каждая из которых по отдельности кажется слишком незначительной, чтобы обращать на нее внимание. Но в совокупности… Забавно, что у них все только начинается. У кого-то закулисье. У кого-то громкий провал с ярким уходом. Кто-то умирает тихо. А кто-то перевернет все вверх дном в этом аквариуме триста тысяч раз с такой искренностью веры в правильные и последовательные действия, что потом начнет жить в этой перевернутой комнате, принимая потолок за пол, а пол за единственно возможное небо в этой страной клетке.

— Только когда живу с человеком под одной крышей. Так что тебе повезло, — для нее возможно лишь игра слов и попытка подправить вечерний суп перцем чили, но фраза звучит почти интимно для самого Делеона. Когда-то ты спросила, что более чувственней — поцелуй или прикосновение, и я ответил тебе честно. Для Чейсена же близость начинается не с прикосновений. На самом деле для него она начинается значительно раньше, в тот момент, когда впервые позволяет увидеть себя не в тщательно отрепетированной версии, а между репетиций. Ночью. В молчании. В паузах. В крошечных привычках, которыми никогда не делится добровольно. На его территории. В его кабинете. Поэтому под одной крышей… звучит до неприличия странно, с учетом того, что для мужчины это территория, куда обычно пускает лишь после долгих месяцев, а иногда и лет осторожного взаимного изучения. Какая абсурдная ситуация. Он не знал ее прошлого настолько, чтобы составить цельный портрет. Не знал, каким был ее голос до того, как обстоятельства наказали ее тщательно подбирать слова, чем та в аккурат пренебрегает, рассчитывая на одну из девяти жизней. Не знал, кем она была до того, как ее имя стало лотом, при этом машинально воспринимая ее присутствие как одну из констант собственного дома. Не вторгаясь в его пространство, Сатин словно всегда существовала где-то между книжными шкафами, тишиной кабинета и ночным светом, падающим из панорамных окон.

— Может я не хочу становится глобальной...катастрофой, может я хочу стать Deleon's catastrophe, — если это было обещание, то лучше девочке его сдержать. Ловит в ее глазах выражение, с которым дети проверяют прочность льда,с точной уверенностью, что тот выдержит еще один удар. По хорошему в его положении, нужно бы цепляться за листанцию как за последнюю форму контроля. Он же ловит себя на том, что уже несколько минут разговаривает с ней так, словно они познакомились при обстоятельствах, допускающих подобную легкость. Хотя обстоятельства были какими угодно, только не нормальными. И тем не менее именно сейчас она позволяла себе шутить так, будто знала его чувство юмора уже много лет. А он… не пресекал этого. Ну, почти.

— Ты переоцениваешь свою амбициозность, — хмыкнул Чейсен, — или недооцениваешь мою устойчивость.

На самом деле в этот момент Чейсен был слишком занят собственными мыслями, чтобы замечать тонкости гейши, а флирт счел бы за попытку ударится в остроумие. Именно поэтому чувствовал себя спокойнее. Она красива. Красота, что существует независимо от чужого мнения. Безупречные черты лица. Пластика женщины , не подозревающей , насколько внимательно за ней могут наблюдать. Тело, которое многие сочли бы достаточной причиной потерять способность мыслить рационально. Чейсен не был разводушен. Он просто слишком хорошо понимал природу власти, чтобы путать ее с желанием. Желание, что можно удовлетворить в любую секунду, удивительно быстро перестает… быть желанием. Оно становится правом (не только по бумагам, но и по природе слова), а права никогда не интересовали его так сильно, как выбор. Поэтому он держал и будет держать дистанцию еще несколько эпизодов. Со стороны Сатин легко принять за холодность, на деле же холодность была самым дорогим из его самообманов. Нормальные люди обычно отдаляются, когда им все равно. Чейсен напротив, увеличивал расстояние именно тогда, когда начинал понимать, что оно перестает быть безопасным. Единственное правило, которому он не изменял. Не приближаться к человеку до тех пор, пока не убедишься, что способен уйти без потерь. Как жаль, что его интуиция так хреново работает и он не просчитает убытков, и… что спустя пару месяцев условие будет не выполнимо.

— Чего тебе не хватало в отношениях? И что хотела она от тебя? — вместе с вопросом вернется в реальность, едва заметно усмехнувшись, качает в пальцах стакан и делает небольшой глоток. Его почти никогда не спрашивали, чего не хватало ему. Обычно больше интересовало, чего не хватало от него. Деньги. Время. Внимание. Верность. Как если бы человек, обладающий достаточным количеством ресурсов, автоматически перестает иметь собственный дефицит. Какое заблужление. Ведь чем успешнее становится жизнь, тем чаще окружающие принимают за универсальный банкомат человеческих потребностей. Пожалуйста, беспроцентный кредит на безопасность. Пожалуйста, влияние под десять процентов годовых. Пожалуйста, возможность однажды сказать за ужином: я была с Чейсеном Делеоном за пару раз двинутых ног. Мало кто задумывался о том, что по ту сторону фамилии тоже есть человек. Да он и не ждал этого. По крайней мере не от того окружения, в котором варился. Так что, долго томясь на медленном огне, он научился безошибочно определять, чего люди хотят от него, однако полная атрофия в понимании того, чего хочет от них сам. Возможно, потому что желания казались ему куда менее надеждной валютой, чем мотивы, потому как желания меняются. Мотивы — почти никогда.

— Она хотела лучшую версию меня, — он усмехается, взгляд поднимается на Сатин, — проблема лишь в том, что такой версии никогда не существовало.

Заглядывая немного наперед, в события через плюс минус два месяца, когда будет сидеть на диване, напротив уютно устроившейся на кресле сестры с бокалом вина. Редкие моменты с Беллой тет-а-тет, редкие моменты, когда оба останутся нагими душой и сознанием. Когда могут подняться темы выше тусовок. Когда можно пофилософствовать, подыскивая ответы логикой на ее упрямые, но такие интересные вопросы.

— Почему… хобби воспринимается как что-то чего не должно быть в жизни самого обычного среднестатистического человека? — задала она тогда вопрос, поджав колени к груди. Чейсен поставил стакан на стол, ответив что-то вроде… что на самом деле все в этом мире, не только хобби ,импликация посредством того или иного симбиоза. И симбиоз не обязательно должен быть с одушевленным предметом, это может быть творчество, даже определенный образ жизни. А импликация возникает как следствие этого взаимодействия, когда мы как бы вкладываем часть себя в нечто внешнее, а затем получаем обратно уже преобразованную версию себя. Это буквально цитата из их тогдашнего диалога. Чейсен хотел сказать, что человек фактически никогда не существует автономно, постоянно вступая с чем-то в связь, и через эту связь формирует собственную идентичность. Влюбляемся и начинаем существовать немного иначе. Создаем музыку и музыка в какой-то момент начинает создавать нас. Пишем текст в пост, а потом обнаруживаем в нем себя, которого до этого не замечали. Таким образом импликация— не просто результат взаимодействия, а, скорее, взаимное проникновение одного в другое, оставляя в объекте часть себя, в то время как объект оставляет часть себя в нас. Чем глубже симбиоз, тем сложнее потом отделить, где заканчивается собственно «я» и начинается то, с чем я себя связал.

Этот абзац был написан несколько месяцев назад и должен был пойти в хардер, но хардера не будет, как и других эпизодов, а в корзину слишком… энергозатратно. Слишком много было вложено в то, чтобы просто снести это в корзину.

Я тебя люблю. Три слова. Десять букв. Говорить их настолько редко, что можно пересчитать на пальцах рук. Токсичная зависимость. Потом сходить с ума, принимая жалость за чувства. Потом делать предложение, потому что «так положено», и произносить это уже под алтарем. А потом мимолетом, но отчаянно, из какой-то энергетической необходимости наконец выплеснуть из себя то, что лежало и зрело месяцами. Выращивалось бережно, удобряясь вылетами и падениями, поливалось незабываемыми моментами, пока не выточилось по сердцу, как по дереву, четыре буквы. Почему тогда после признания случается откат? Почему после оргазма хочется спрятаться под подушку?Наверное, потому что это два самых уязвимых момента. В эти секунды тело и душа полностью беззащитны не подвластны контролю, логике, холодному разуму. Они просто существуют открытыми настежь окнами перед человеком напротив. Или перед человеком за десять тысяч километров какая в сущности разница. Так уж психологически случилось, что избегающий тип привязанности, к которому я, к несчастью, отношусь, танцует танго, где на два шага вперед приходится три назад. Честно долго думал, что избегающий тип привязанности — это когда тебе просто никто особенно не нужен. Удобно. Можно подумать героически . Ты независимый, самодостаточный, не липнешь к людям, не требуешь внимания, умеешь уходить первым. Классно, если не задаваться вопросом, почему при всей этой независимости так пугает человек, который тебе действительно стал нужен. Проблема не в том, что мне не нужна близость. Проблема в том, что когда она действительно появляется, я не знаю, что с ней делать. Пока человек далеко — все прекрасно. Я могу скучать, фантазировать, ждать сообщения, перечитывать переписку, строить в голове целые государства из нескольких сказанных слов. Расстояние замечательно для человека с избегающей привязанностью, оно позволяет любить, не находясь в непосредственной опасности быть любимым в ответ! Но стоит чуть ближе, становится слишком близко, и начинается внутренний пожар. Если бы можно было описать буквально. Я начинаю искать воздух. И нет . Не потому что человек сделал что-то не так. Чаще всего человек вообще ничего не сделал. Прост оказался слишком близко. Слишком способным увидеть меня не в той версии, которую я привык предъявлять миру. Очень хочется сделать шаг назад. Отступить настолько, чтобы снова почувствовать контроль. Чтобы между нами появилось несколько сантиметров эмоционального воздуха. Чтобы я снова мог соскучиться, а значит снова захотеть приблизиться. В этом и заключается самый идиотский танец приблизиться, испугаться собственной близости, отойти, соскучиться, снова приблизиться. Я прекрасно понимаю, что происходит. Я могу разложить это на механизмы, защитные реакции, страх зависимости, страх быть отвергнутым. Я могу назвать каждую деталь происходящего своим правильным психологическим термином. Но знание не делает это менее болезненным. Ибо в какой-то момент понимаешь что всю жизнь называл свободой то, что иногда было просто хорошо организованным страхом. Не уходил, потому что было все равно. И уходил именно потому, что было не все равно. Поэтому три слова для меня тяжелее, чем любые клятвы. Мпло того что ты признаешься человеку в чувствах, ты на несколько секунд отказываешься от управления собственной уязвимостью.

Но любовь не пройдет ни за день, ни за два, ни за неделю. В моем случае точно нет. Как бы классно не описывали скорпионов в их способности к жести, я вообще не Деймон Сальваторе и не умею выключать чувства по щелчку, как свет в комнате. Если я впустил человека достаточно глубоко, он там остается. Надолго. Возможно навсегда. Даже если самого человека уже нет рядом. Даже если разум давно вынес все необходимые вердикты, эмоции живут по своим законам и не особенно интересуются решениями совета директоров в моей голове. Но любую эмоцию возможно преобразовать в энергию. Это и есть единственный способ не утонуть в собственных чувствах. Не пытаться их уничтожить, не убеждать себя, что ничего не было, не обесценивать человека потому, что стало больно. А взять то, что осталось, и направить куда-нибудь еще. В работу. В бессонные ночи, которые оказываются продуктивнее дневных. В желание что-то построить, создать, изменить в себе. В конце концов, даже в молчание. Эмоция же сама по себе — это просто энергия без направления. А направление уже выбираешь ты. Не переставая чувствовать, но перестать позволять чувству управлять маршрутом. Все еще любить и при этом не возвращаться. Скучать и не писать. Помнить и не пытаться повторить. Хотеть и все равно выбрать не брать. И дело не в принципах. Не совсем в них. Я вполне способен переступить через собственные принципы, когда это не сдвигает мои границы. Мои принципы довольно гибкие, если честен с собой и понимаю, ради чего ими поступаюсь. Но… Когда меня представляют , в том числе и для моего собственного воображения , каким-то избранным, особенным, человеком, которому вроде как можно доверить больше, чем остальным, когда «это что-то особенное» или «это было для тебя», и вопреки своему врожденному недоверию я однажды принимаю решение поверить, это уже совсем другая территория. Доверие для меня — не отсутствие сомнений, а наоборот . Это решение действовать вопреки им. И если после этого мне плюют в то самое открытое окно , увы. Оно будет заколочено. Обклеено желтой лентой. Не приближаться ,ведется расследование. Причем расследование, скорее всего, будет длиться долго. Дотошный следователь, сидя ночью, будет пересматривать показания, сопоставлять даты, какие-то совершенно идиотские детали, которые нормальный человек уже давно выбросил бы из головы. Дело будет закрыто. Не потому, что мне станет все равно. А потому, что открытое окно — это приглашение войти, но после того как в него плюнули, это уже место преступления. Поэтому, когда я говорил, что дело двоих — мж и женщины — это действительно дело двоих. Без мам. Пап. Сестер. Братьев. Бывших. Друзей. Подруг. Советчиков, посредников, переводчиков и прочих представителей общественного наблюдательного совета. Только ты. Только я. Только наши моменты. Только наши проблемы. Только твои аргументы. Только мои контраргументы. Только наши компромиссы. Помнишь… когда между двумя людьми возникает что-то настоящее, появляется отдельная маленькая вселенная? Со своими правилами, языком, границами, воспоминаниями и договоренностями. И отвечают за нее ТОЛЬКО те двое, которые ее создали. Вообще это дико странно, когда отношения начинают напоминать собрание акционеров, даже если твои отношения отчасти публичны. Запомни. И если захочешь— прими на будущее. Они не будут жить твою любовь. Они не будут просыпаться рядом с этим человеком. Они не будут чувствовать твоего доверия. Не будут нести последствий твоего решения. Они могут иметь мнение сколько угодно, но отношения — не коллективная собственность. И если между двумя людьми что-то сломалось, это тоже прежде всего их дело. Не референдум, не судебное заседание и не расследование с привлечением свидетелей. Двое вошли в эту историю. Двое в ней остались. И если что-то пошло не так разбираться тоже должны двое. Это тот принцип, через который я не перешагну. Любовь, доверие, предательство и прощение не выносятся на голосование.

Чейсен почувствует холод металла еще до того, как действительно осознает, что именно она держит у его шеи. Но вместо того чтобы отстраниться, сделает обратное. Медленно откинув голову на спинку кресла, добровольно подставляя ей горло. Уголок губ поднимается. Заинтересованность. Если уж Розье решила проверить, насколько далеко можно зайти, было бы невежливо лишать ее возможности провести эксперимент до конца.

— Какое драматичное уточнение, — произнес он совершенно спокойно, скользнув к лезвию взглядом, затем обратно к ее глазам, — ты ведь понимаешь, что теперь я буду вынужден пересмотреть свое мнение о твоей склонности к мирному урегулированию? — даже не попытался убрать ее руку. Наоборот, чуть удобнее устроился вдиване , позволяя холодному металлу оставаться там, где она его оставила. В этом одна маленькая проблема с людьми, которые привыкли угрожать, рассчитывающие, что другой человек испугается. Он же никогда особенно не любил оправдывать чужие ожидания. Особенно если ожидания были настолько очевидными.

— А что касается твоего вопроса… — посмотрел на нее снизу вверх — прямо сейчас? — едва заметная усмешка стала шире, — я бы для начала убрал от себя все острое, а потом … выяснил бы, насколько ты действительно опасна без реквизита.

Лезвие исчезло и он поднялся одним плавным движением, не оборачиваясь, направился к бару. Ни ускорения, ни нервного жеста. Правильная бутылка, наливает в бокал. Повернувшись ,протянул его Сатин.

— Может, я опасаюсь, что алкоголь развяжет мне язык?

Чейсен приподняв бровь, задержал на ней взгляд, после чего едва заметно усмехнулся.

— Тогда не пей, — ставит стакан рядом с ней на столик, не сводя с нее глаз, — хотя, полагаю, поздновато беспокоиться о языке, когда ты уже успела приставить к моему горлу нож, — глазами скользнул по ее лицу, — ты явно не из тех, кому требуется алкоголь, чтобы говорить то, что хочется.

И чуть тише:

— Но вот… хватит ли тебе смелости услышать ответ.

У них еще будет много взлетов и падений. Много таких вечеров. Много откровенных разговоров. Признаний. Это открытый финал для них. За них я тебе благодарен особенно. Мы закрываем не только сюжет. Мы закрываем что-то, что слишком долго существовало между строк. Ты была для меня не просто человеком по ту сторону экрана. И поэтому все, что происходило между нашими персонажами, никогда не ощущалось до конца вымышленным. Мы придумывали людей, которых не существовало, но умудрялись вкладывать в них совершенно настоящие вещи. Ночами обсуждая в голове, что скажет Чейсен, как посмотрит Мейсон, почему Сатин сделает именно это, а не другое. Через них мы разговаривали сами. Не всегда прямо. Иногда безопаснее спрятать мысль в чужую реплику, чувство в чужой поступок, признание в абзац, который формально вообще относился к вымышленному человеку. Поэтому  я так благодарен тебе за этих двоих. За все их разговоры. За их идиотские споры. За напряжение между ними. За моменты, когда они не могли договориться. За моменты, когда все таки понимали друг друга. И даже за те сцены, которые теперь будут ощущаться немного иначе. Потому что я знаю,мы могли бы писать их еще долго. Могли бы дать им еще десять сюжетных линий, двадцать ссор, сто примирений и бесконечное количество теорий ночных практик. Но у истории, как и у людей, иногда заканчивается не любовь к ней. А заканчивается возможность продолжать ее так, как раньше. Это не будет превращено в красивую трагедию. Никто здесь не злодей, никто не жертва. Мне просто очень важно сохранить простую вещь: мне было хорошо. Мне было интересно. Мне было смешно. Иногда больно. Всегда совершенно ахуенно. И я действительно благодарен тебе за все это. За время. За доверие. За фантазию. За персонажей, которые стали живее многих реальных людей. И за то, что именно с тобой я когда-то придумал их такими.

Пусть Чейсен и Сатин не знают, что будет дальше. Пусть у них остается еще миллион разговоров, которых мы никогда не напишем. Пусть у них будет возможность встретиться снова, когда-нибудь, в каком-нибудь другом вечере, в другой главе, в другой версии этой истории. Им не обязательно знать то, что знаем мы. История не была плохой, но она уже сказала все, что могла сказать. Спасибо тебе. Правда.