Ты же помнишь о правилах… Ах, эти очаровательные, ничем не оправданные ограничения, которые мы сами себе навязываем. Мы любим их как якоря, думая, что соблюдение гарантирует порядок. Но Сатин, скажем прямо, доказала, что правила лишь тонкая пленка, легко рвущаяся под давлением умения и дерзости. Причем доказала… дважды. Дебют около месяца назад. Рецидив — около получаса. Особняк был лабиринтом Сатин, его стены ее временными границами. Но она убежала. И с каждым разом Чейсен видел в этом не только нарушение закона, но и изысканную игру, где смелость и интеллект оказываются сильнее самых строгих запретов. Как забавно наблюдать, как те, кто строит правила, сами трясутся при виде их нарушения. А те, кто умеет обойти ограничения… получают свободу. И, знаешь, свобода всегда вкуснее, когда ее добывают с улыбкой. А она сейчас улыбается. Сто процентов улыбается.

Вот что самое вкусное… Сати не просто избегает наказания. Она делает это так, что те, кто пытался ее держать, ощущают свое бессилие. Да, Чейсен в бешенстве. От собственного проигрыша. Битвы, не войны. Его страх, его тревога теперь трофеи Розье. Она не нарушает правила ради каприза. Она их переворачивает, перекраивает, превращает в спектакль, где она больше не второсортная акрисуля, а режиссер со стажем, все остальные же, включая Делеона, статисты, массовка. Так, что, Чиззи, как сказала бы Анабелла, кто на самом деле управляет игрой? Не стены, не охрана, не протоколы. Смелость, мозги и щепотка… мм ладно, столовая ложка, дерзости. Те качества, которые большинство людей боится признать в себе. А ты, Делеон, продолжай писать свои правила и законы. Пытайся контролировать мир, даже если он граничит забором Кубика Рубика. Она же будет улыбается, и в этой улыбке будет свобода, которая не покупается ни за лям, даже не за два, она и не крадется. Ее взрастить в себе. Ее нужно заслужить. А Сатин заслужила ее… дважды. Но сейчас ход за ним. И Делеон приложит все усилия, чтобы донести до беглянки одну простую истину: игра закончена, он контролирует поле.

Чейсен орал на охрану так, что стены Кубика Рубика дрожали. Он рвал бумаги, ломал металлические подставки, бросал кресла, пока растерянные буйволы охраны, которых Чейсен по неосторожности трижды обозвал тупыми Халками, шерстила камеры, пытаясь понять, как Сатин смогла исчезнуть.

— Дважды! — кричит Делон, каждый слог ударом по перепонкам, — вы, блять, слышите меня?! Дважды! И вы сидите и ковыряетесь в камерах, вместо того чтобы делать свою работу!

Чейс летает по комнате, глаза сверкает яростью, почти физической. Для мужчины это было личным. Его порядок Сатин превратила в смехотворное представление.

— Я хочу каждую секунду ее перемещений! — кричал он, хватая охранника за плечо, — каждое движение! Каждую дрянь, каждую трещину в этих чертовых стенах! Она не уйдет от меня снова.

Главный, держа блокнот в руках и стараясь не попадать под поток гнева Чейсена, наконец подошел к нему. Его голос был чуть тише обычного, но в нем была попытка отчетливости:

— Мистер Делеон… Похоже, она пробралась из общей уборной к заднему двору. Камера зафиксировала, как она двинулась через сквер, дальше вглубь территории, к задним воротам.

Чейсен остановился на мгновение, глаза сверкнули, губы сжались в тонкую линию.

— Из уборной… — прорычал он, сплюнув в сторону стола, — значит, мы сидим на полу, ломаем камеры, а она проходит через сквер, как будто идет по ковру в гостиной.

Разворот к охране, движение становится резким, агрессивными:

— Все, кто там был… повторить шаг за шагом. Каждый коридор, каждый куст, каждый блядский камень, по которому она могла пройти! Я хочу видеть ее маршрут так, будто я сам туда провел ее.

Погодите, погодите, погодите. Нууу… идиот. Ну кретин ты, Делеон. — Стоп. Никто никуда не двигается. Мне нужны ключи от мотоцикла, — протягивает руку, пока в голове проходит тайфун. Его лицо на мгновение стало почти человеческим. Усталость, раздражение и горький упрек. Самому себе. Пару недель назад Чейсен сам сопровождал Сатин на дневной прогулке по заднему двору. Сам же показывал каждый куст, каждую тропинку, каждую щель в заборе. Мелочи, которые всегда кажутся незначительными, пока не превращаются в карту побега. Придурок, если мог подумать, что между ними зарождает доверие. Это слово сейчас звучало в его голове как обвинение. Потому что вера — это не благотворительность и не милость; это валюта. И он только что обнаружил, что разменял приличную сумму на иллюзию. Он подарил ей тур не потому что был мягок, а потому что считал, что держит ситуацию под контролем. Как глупо. Уже начал пересчитывать, кто знал о той прогулке? Кто видел ее рядом с ним? Кто мог помочь ей потом сложить все в маршрут? На сестру не подумаешь, ее в доме нет. Прислуга? А какой смысл плевать в колодец, из которого пьешь? Значит сама… И говорил же сам себе не открывай все; проверяй до того, как поверишь; держи контроль над информацией. А еще никогда не считай, что ты невосприимчив к обману. Сейчас он пожалел именно о том, что позволил себе поверить в комфорт. Удобство оказалось дырой в его броне. Злость медленно превращается в расчет. Доверие-то можно вернуть, но по новым правилам. Более жестким, с банковскими гарантиями и залогом. Чейс не будет торопиться. Он выяснит, кто еще знал, кто наблюдал, кто мог подсказать. Он начнет отсекать людей, уменьшать круг, ставить метки там, где раньше не видел смысла. И каждый человек теперь будет проверяться на вшивость.

Вырвав ключи от мотоцикла, он не стал тянуть. Движение единственный язык, который Чейсен признавал в такие моменты. Шлем на голову, другой в рюкзак, левый ботинок вдавился в подножку, пальцы сжали ручку газа. Рев мотора в унисон мыслям, он рванул вперед желая стереть с лица земли каждую минуту, которую потерял. За секунды пронесся по территории. Ограды, кипарисы, тусклые фонари. Опрометчиво, Делеон. Опрометчиво задние ворота были приоткрыты, как старый секрет, который слишком долго принимали за норму. Через них регулярно возили продукты, поставки, мусор. Мелочь, которой пренебрегали. Под воротами он притормозил и вывернул голову. Кое-где на гравии блестели свежие следы: отпечатки каблука и полосы шин, ведущие в сервисную дорогу. Кто-то тащил скорость вниз к выезду. Не ногой, нет, колесами. Чейсен сорвал шлем с головы, крича на линию охраны:

— Блокируйте все выезды! Все! Закройте передние ворота, перекройте выезды на шоссе! И найдите расписание поставок за последние двое суток!

Пока охрана металась, Чейсен наклонился над свежими следами. На одном из отпечатков оборванный кусок ткани, тонкая нить возможно, от ее рукава. Он поднял ее двумя пальцами, разглядел и выбросил, как бы избавляясь от доказательства собственной мягкости. Это не было спонтанным побегом… кто-то знал, что можно пройти через «норму».

Запрыгнул на мотоцикл и вновь стартанул, на этот раз целясь по следу шин. Серый сервисный путь вывел к узкой дороге между забором и редкими боксами, в свете фар на гравии виднелись свежие полосы, ведущие дальше, к шоссе. Ну, держись, куколка.

Промчавшись около двух миль по шоссе, Чейсен наконец заметил знакомую фигуру, ту самую, отчаянно пытавшуюся поймать попутку. Сердце на секунду сжалось, но он не замедлил хода. Промчался мимо на небольшое расстояние, только чтобы дать себе пространство для резкого разворота. Вывернули руль, вжимаясь так, что переднее колесо взмыло в воздух. Пронесясь немного, балансируя между адреналином и глупостью, он опустился на оба колеса уже только перед Сатин. Растрепанная, потекшая тушь и помада, волосы мокрые от тропического дождя, одежда прилипшая к телу, а глаза такие же большие и испуганные, но с отчаянной искрой. Он соскочил с мотоцикла, ботинками ударяясь о мокрый асфальт. Шлем опускается на сиденье.

— Кажется, нужна маленькая помощь с маршрутом? — усмехнулся он, шагнув ближе, — местная доставка с гарантией, что никто не уйдет от меня снова к вашим услугам.

Теперь дождь застал их обоих, хлестая смывая городскую пыль и напряжение. Чейсен протянул руку и вытащил из рюкзака пассажирский шлем, никчемная попытка потшатнуться, рыпнуться в сторону, которую Чейсен мгновенно перехватывает резким движением , вцепившись за  ее запястье. Сопротивление бессмысленно.

— Так или иначе, — говорит он низким, ледяным и одновременно наполненным раздражением голосом, — ты поедешь обратно. И лучше тебе не проверять, насколько я говорю серьезно.

Его взгляд не отпускает ее ни на секунду. Полное доминирование.

— Надень шлем, — добавил он, — и езжай со мной. Следующий маршрут уже планирую я.

Когда Сатин наконец уселась на мотоцикл, она то сразу же в ее стиле, намеренно отклонилась назад, стараясь не прикасаться к нему. Чейсен скривил губы в ледяной усмешке, мгновенно схватив ее ладони, уверенно, твердо, заставляя обхватить его за талию.

— Упражнения в стойкости закончатся прямо здесь, — прорычал он, опуская визор. Не дожидаясь, он резко дернул ручку газа. Мотоцикл взвыл и они рванули прочь, но не в сторону дома… Ему нужна была атмосфера. Где слова оружие, а тишина союзник. Домой они вернутся позже. Сейчас путь лежал к месту уединения, купленному сразу после приезда, месту, где не ступала ни одна чужая нога. Только он. Только тишина. И очередное правило, которое он собирался нарушить. Небольшой дом на одну спальню и гостиную у дикого пляжа. Пустынного, забытого. Он останавливается, но снимает шлем только когда дверь захлопывается за ними, оставляя мир снаружи за спиной. Проходит по гостиной с привычной уверенностью, скидывает кожанку, сбрасывая мелкую раздражающую условность.

— Добро пожаловать… — не смотрит на нее, подходит к небольшому шкафу, где хранит бутылки с горючим, — в мое пространство. Ты у меня… первая гостья. Должен признать это было великолепно… дважды великолепно, — сказал он с едкой усмешкой, разворачиваясь лицом к девушке с бутылкой в руке. — Но смотри-ка… — шаг, еще один. Останавливается напротив, наклоняясь к уху, — ты снова здесь… со мной, — откручивает крышку и делает три больших глотка с горла.

Чувствует, как что-то упирается в живот. Что-то очень знакомое. Опускает взгляд. Ствол. Его ствол. Воздух становится гуще. Медленно поднимает глаза на Сатин. В уголке губ мелькает невесомая усмешка. Чейс наступает вперед ровно настолько, чтобы металл сильнее вжался в кожу.

— Так ты еще и воровка, — произнес шепотом, с хрипотцой, от которой повеяло угрозой, — мое оружие, мои ключи, мои нервы… ты прям коллекционируешь, да?

Еще сильнее напор животом на пистолет, проверяя, на что она готова. А она не моргает.

— Знаешь, Сатин, я терплю многое. Но есть одна мелочь, которую не переношу… когда берут мои вещи без спроса.